<< Главная страница

Дональд Бартельм. Флоренс Грин - 81





Из книги "Возвращайтесь, доктор Калигари" (1964)

Ужин с Флоренс Грин. Старушка сегодня явно в ударе: Хочу, говорит, по заграницам. Ни фига себе заявочка! Все просто отпали. Самое главное, ни­каких вам объяснений или там деталей. Удовлетворенно окинув стол взгля­дом, она - бац! - снова засыпает. Девчонка справа от нее здесь новенькая и явно не рубит. Я пялюсь на нее, откровенно заискивая (в смысле, как бы говорю: не кипишись, Кэтлин, я все объясню позже, приватно). Чечевица произрастает в глубинах четвертой реки мира, сибирской реки Обь длиной 3.200 миль. Мы болтаем о Кимое и Мацу. "...нужно с позиции силы. Как это сделать лучше всего? Отказать засранцам в островах, даже если эти остро­ва сами по себе бесполезны." Баскервилль, второкурсник Школы Известных Писателей в Вестпорте, Коннектикут, (которую он, кстати, посещает именно с целью стать великим писателем), лихорадочно строчит. Мацалки у этой новенькой... Как коленки у моей секретарши - аж глаза лопаются. Флоренс начала вечер многозначительно: "Ванная наверху протекает, знаете ли..." Что думает Герман Кан о Кимое и Мацу? Не могу вспомнить, не могу...
Ох, Баскервилль! Тупой ты сукин сын! Как ты можешь рассчитывать на писательскую известность, если до сих пор не умеешь в первую очередь ду­мать о себе? Разве это правильно? Разве умные люди так живут? Задумайся! Вместо того, чтобы пускать слюни по поводу Дж Д.Рэтклиффа! Санта-Ана, самый маленький стотысячник Соединенных Штатов. И все его 100.350 жите­лей, совместно коротающих бальбоански-синие тропические вечера, думают только о себе. А я... Молодой, даровитый и очень хочу нравиться. Впро­чем, подхалимничать мне приходится от беспомощности (читай, страха нас­кучить вам). Ага... Вот сижу, почеркиваю левой рученькой в журнальчике. Акселератском таком, развитом. "Не напрягайся!" называется (социаль­но-психологические изыскания на тему разборок, писем к редакторам и кры­синых неврозов). Ну не безвкусица ли? Бесспорно, но кто заплатит печат­нику, если Флоренс Грин упрет свой кошелек за границу. Ответьте мне! В журнале пишут: "Страх пациента наскучить доктору - единственный источник беспокойства в классических случаях психоанализа." Врач, естественно, тоже за себя держится - не отдерешь. Каждый час выделяет 10 сладостных минут, чтобы выкурить сигаретку и вымыть руки. Ну так что, Читатель? Как там у тебя с головой, от всех этих разговоров про сибирскую реку Обь длиной 3.200 миль? У нас с тобой отличные роли: ты - Доктор (руки не за­бываешь мыть?), и аз, который есмь, который думает, в общем, псих. Я жонглирую ассоциациями. Утонченно макаю твой нос в жижицу своей пробле­мы. Ты думаешь, я боюсь тебе наскучить? Какого хрена? Это вот журнал "Не напрягайся!" напрягает все, что угодно: будь то кряхтение тверди земной (приобские толчки) или межличностные отношения (Баскервилль и эта но­венькая). И мы прямо таки "осязаем", как много напряга в мире. Или даже в совершенном экземпляре меня. С животом как сжатый кулак. Замечаете подхалимаж? Единственый способ его расслабить, я имею в виду желудок, - влить туда кварту джина "Фляйшман". По моему, вообще отличный способ снимать напряжение. Благословляю вас, забегаловки, дарующие "Фляйшман" на всех углах Санта-Аны и всяких прочих городишек! Без дураков.
Новенькая - тоньше тонкого. Со здоровенной грудью, сигналящей из вы­реза, и черными дырами вокруг глаз, многообещающих глаз. А уж как рот откроет, такие жабы полезут... Я борюсь с искушением задрать майку и об­рушить на нее великолепие своего пресса, бицепсов и всего грудинно пле­чевого пояса. Джексон считал себя уроженцем Южной Каролины, что и запи­сал его биограф Эймос Кендалл: мол, родился в округе Ланкастер. Но потом появился Партон со своими документами. И Джексон заново родился. В Союз­ном округе, Северная Каролина, а оттуда до границы с Южной меньше чет­верти мили. Джексон - мой идеал. Мне даже наплевать на современные слу­хи, что у него были паршивые трицепсы. Вот такой я. Культурист, поэт, почитатель джексонова тулова, отец одного аборта и четырех недоношенных. Ну? У кого из вас столько же подвигов и ни одной жены? Баскервиллю тяжко не только в этой его Школе Известных Писателей в Вестпорте, Коннектикут. Ему везде тяжко. Потому что он - тормоз. "Тормозит парень, однако," - сказал его первый учитель. Второй был категоричней: "Этот парень тормо­зит по всей трассе". Третий оказался самым честным: "Просто какой-то су­кин тормоз, мать его!" Главное, все они были чертовски правы. Пока я изучал Эндрю Джексона и аборты, толпы вас шатались по улицам Санта-Аны, штат Калифорния, и прочих городишек, и ведать не ведали обо всем этом. "В случаях, когда пациент воспринимает доктора, как мудрого и многоопыт­ного собирателя психологического материала, знатока экзотических привы­чек, у него нередко возникает тенденция представить себя красочней, экс­центричней (или безумней), чем на самом деле. Или он острит напропалую, или фантазирует." Сечете? В журнале навалом такой фигни, вползающей в извилины. Я, конечно, не стал бы открыто и печатно защищать джин Фляйш­мана, как способ снять напряжение, но действительно как-то раз опублико­вал статью под заголовком "Новое мнение об алкоголе", написанную одним моим талантливым знакомым алкашом и вызвавшую поток одобрительных, но тщательно составленных писем от тайных пьянчуг с факультетов психологии по всей этой огромной, сухой и неверно понятой стране...
"Просто какой-то сукин тормоз, мать его!" - отметил его третий учи­тель на обсуждении специального курса для студентов-тупиц. Имя Баскер­вилля в этом списке, так сказать, занимало одно из почетных мест. Моло­дой Баскервилль, вечно кривящийся от песчинок, которые морской ветер су­ет ему в техасские глаза, как счет за бесплатный солярий. С ручонками, судорожно сжимающими брошюрки на 20 баксов, выхаренные конторой у Джо Вейдера. (Интересно, думал Баскервилль, а эти борцы с кошмаром - они по­хожи на пожарников? они что, правда с кошмаром борются? или наоборот его создают? Последнее - явно баскервилльский план-максимум). Представляете тип?! Даже тогда вынашивал замысел романа "Армия детей", для чего и по­сещал лекции, на которых его учили писать. "Вы далеко пойдете, Баскер­вилль," - брякнул секретарь приемной комиссии, а восхитительные резуль­таты творческого конкурса лежали перед ним непроверенными. "Теперь - марш в бухгалтерию." "Доктор, я тут пишу толстый роман. Он будет назы­ваться "Армия детей"! (Интересно, почему это мне кажется, что цветного доктора с его смуглой рукой, прикрывающей красную редиску, зовут Памела Хэнсфорд Джонсон?) Флоренс Грин - маленькая жирная бабенка восьмидесяти одного года. Со старушечьими синюшными ногами и множеством зеленых де­нег. Нефтяные залежи глубоко в земле. Слава тому, кто наполнил вас про­дуктом "Тексако". Продукт "Тексако" разбивает мне сердце. Продукт "Тек­сако" исключительно остр. Флоренс, которая не всегда была маленькой жир­ной бабенкой, однажды совершила вояж со своим супругом, мистером Грином, на "Графе Цеппелине". В шикарном салоне с шикарным роялем. Не обошлось и без шикарного пианиста, Мага Мандрагора. Правда он не был расположен по­бегать пальчиками. С гелием тогда были проблемы. Тамошнее правительство отказывалось его продавать хозяевам "Графа". Название моей второй книги непременно будет "Водород после Лейкхчрста". Всю первую часть вечера мы слушали занимательную историю о проблемах с ванной: "Я вызвала слесаря - ну, чтобы посмотрел. А он мне говорит: надо менять. А я ему: у меня что, 225 долларов лишние что ли. Не нужно мне новой, я просто хочу, чтобы вы эту починили..." Может предложить ей раздобыть ванну из чистого гелия? Я ведь не подхалимничаю? Она ведь думает о себе? "...А он мне говорит, что ванна старая и запчастей к ней сейчас не сыщешь..." Теперь она неряшливо спит во главе стола, если не считать ее таинственного заявления за супом (Хочу по заграницам!), и при том ничего о себе не рассказав... Диаметр Земли по нулевому меридиану составляет 7899,99 миль, тогда как по эква­тору - 7926,68. Запомните и запишите. Ничуточки не сомневаюсь, что цвет­ной чурек передо мной - доктор. Дух эскулапа, сознание собственной необ­ходимости так и витают вокруг него. Он встревает в разговор с видом: сделайте меня Госсекретарем, и тогда посмотрите. "Я вам одно скажу, там чертовски много китайцев". До уссачки уверенная в собственной мудрости Флоренс. С одной почкой. Я - с двумя, плюс камни. Баскервилль. Забросан камнями педсоветом Школы Знаменитых Писателей после первого же своего семинара. Обвинен в формализме. Обмочен формалином. А Флоренс-то, поме­шана на докторах. Почему я не соврал ей с самого начала? Представился бы видным клиницистом, убыло бы меня? Зато смог бы сказать, что деньги нуж­ны для важного научного проекта (использование радиоактивных изотопов для лечения рептилий). С возможным применением в исследованиях раковых метастаз в желудке (аппендикс - натуральное земноводное). Оттяпал бы це­лую кучу бабок безо всякого труда. Рак пугает Флоренс. Они бы просто сы­пались с неба, как радиоактивные осадки в Нью-Мексико. А я... Молодой даровитый подхалим. Сижу, почеркиваю левой рученькой в журнальчике... по-моему, это уже было? Да? И вы меня поняли? А имя ей точно не Кэтлин. Джоан Грэхем еще куда ни шло. Когда нас представляли она спросила: "О!! Вы уроженец Далласа, мистер Баскервилль?" Нет, Джоан, крошка... Я корен­ной бенгазиец. Прислан сюда ООН, чтобы ввинтить твою восхитительную жоп­ку в сыру земельку... Не сказал, конечно. А было бы четко, ей-Богу... Потом она спросила Баскервилля, чем он занимается. Качок и поэт? (други­ми словами, силач и умница, каких еще земля не носила). "Оно движется," - воскликнул Мандрагор, указывая на рояль. И, хотя никто не заметил мед­ленного скольжения, все согласились. Волшебная сила личности. (Флоренс говорит, что тот рояль в салоне был незыблем, как Гибралтар).
Человек, растусовавший материковых китайцев, чешет в затылке, где у него, похоже, жировая киста. (Я могу прояснить ситуацию. Моим инструмен­том будет доклад по теории игр.) Что, если Мандрагор все же сыграл бы... Нет... Что, если бы он уселся за инструмент, воздел кисти и... Что? Ос­новные моря... Хотите послушать об основных морях? Флоренс расталкивают. Люди начинают задавать вопросы. Если не эта страна, тогда какая? Италия? "Нет," - Флоренс скалится сквозь свои изумруды, - "не Италия. Я была в Италии. Хотя мистер Грин был просто очарован Италией." "Наскучить докто­ру для пациента означает стать похожим на других. Пациент изо всех сил борется за признание своей исключительности. И это, конечно, тактический ход, уклонение от самой сути психоанализа." Первое, что Хоть-Куда-Амери­канский-Парень сказанул Флоренс на самом краешке их знакомства: "Садам в Вест-Сайрил-Коннолли пора закрываться." Такая реприка была ей приятна, просто замечательная реплика, силою этой реплики Баскервилль и был снова приглашен. И во второй раз не оплошал: "Прежде чем цветы дружбы увяли, дружба усушила Гертруду Стайн". Джоан похожа на этих ослепительных деву­шек из "Вог", дразнящих в своем микенском неглиже, голенькие животики со льдом. "Он движется," - произнес Мандрагор, и рояль приподнял себя вол­шебно на несколько дюймов и закачался из стороны в сторону в осторожном болдуиновом танце. "Он движется," - согласились остальные пассажиры, околдованные постгипнотическим влиянием. "Они движутся," - говорит Джо­ан, отсылая к своему вырезу, где тоже колышется из стороны в сторону, вибрирует тайное движение Хайнца. Я выношу супу серьезное предупрежде­ние, задрапированное самыми недвусмысленными что ни есть выражениями, и Джоан благодарно лыбится, но не мне, а Памеле Хэнсфорд Джонсон. Может быть, Виргинские острова? "Мы там были в 1925-м, мистер Грин пон_сил, я провозилась с его желудком всю ночь, и мухи, мухи - это что-то невероят­ное." Они задают неправильные вопросы. "Где" - вместо "зачем". "Я как-то читала, что средний возраст добровольцев Чана - тридцать семь лет. Да, с такой компанией многого не навоюешь". Это точно, мне тоже тридцать семь, и если Чан Кай-ши решил положиться на мужчин моего сорта, ему придется распрощаться с материком. Охо-хо, нет ничего лучше интеллигентских поси­делок, за исключением перепихона, сдобренного легким итальянским апери­тивом.
Несмотря на свою уже упомянутую тормознутость, которая, возможно, объясняет его равнодушие к великолепному индивидуальному плану обучения, Баскервилль никогда не рисковал застояться. Напротив, его постоянно продвигали. Хотя бы потому, что его стульчик постоянно нужно было усту­пать какому-нибудь другому дитяте. (Баскервилль, таким образом, несмотря на внушительный рост и огромный потенциал, классифицируется как дитч.) Отчасти так. Особенно, для тех кто никогда не думал, что Баскервиль мо­жет вымахать до шести футов, изучая технику Эндрю Джексона, гелий-водо­род и аборты. Где теперь мои мама и папа, а? Со слов Флоренс, в цирку­лярный июньский полдень 1945 года шел дождь, да такой, что им можно было наполнить таз размером с море. Она посиживала в шезлонге в северной спальне (на одной из стен этой спальни висит двадцать фотографий Флоренс в одинаковых рамках, от восемнадцати лет до восьмидесяти одного, она бы­ла красоткой в восемнадцать) и читала номер "Лайфа". Там как раз напеча­тали первые снимки из Бухенвальда, и она не могла отвести глаз, она прочла текст - или часть текста - и ее стошнило. Придя в себя, она проч­ла статью, но не поняла ни слова. Что значит "тотальное уничтожение"? Ничего это не значило, свидетель припоминал маленькую девочку - еще жи­вую, ее за ногу швырнули в кузов на гору трупов, подготовленных к сожже­нию. Флоренс стало дурно. Она безотлагательно выехала в Гринбрайер, ку­рорт в Западной Вирджинии. Позже она позволила мне рассказать об основ­ных морях: Южно-Китайском, Желтом, Андаманском, Охотском. "Я вижу, вы культурист," - говорит Джоан. "Но не поэт," - парирует Баскервилль. "А что вы написали?" - спрашивает она. "По большей части, я произношу реп­лики," - говорю. "Реплики - не литература." "У меня еще есть роман," - отвечаю, - "во вторник ему исполнится двенадцать лет". "Опубликован?" - спрашивает. "Незавершен, - говорю, - но все равно очень суров и своевре­менен. Знаете, там про армию, собранную из детей, совсем маленьких. Но я их хорошо вооружил: М-1, карабины, пулеметы 30-го и 50-го калибра, 105 гаубиц, безоткатные пушки, нормально, словом. Центральная фигура - Гене­рал. Ему пятнадцать лет. Однажды эта армия появляется в городе, в парке, и занимает позиции. А потом начинает убивать людей, понимаете?" "Я ду­маю, мне не понравится". "Мне тоже," - говорит Баскервиль, - "но какая разница, нравится мне или нет. Мистер Генри Джеймс пишет художественную литературе, будто Оскар Уайльд из-под палки".
Думает ли Флоренс о себе? "...А он мне говорит, что она старая и зап­частей к ней не сыщешь..." В прошлом году Флоренс пыталась вступить в Корпус Мира, а когда ей отказали, звонила и жаловалась самому Президен­ту. "Я всегда восхищалась сестрами Эндрюс," - говорит Джоан. Меня лихо­радит. Вы не смерите мне температурку, доктор? Баскервилль, этот недоуч­ка, высасывает всю нью-йоркскую мальвазию Тэйлора в пределах досягаемос­ти, попутно обмозговывая свой Грандиозный Замысел. Франция? Япония? "Только не Япония, дорогуша. Мы там прекрасно провели время, но я бы не хотела попасть туда снова. Во Франции у меня маленькая племянница. У них есть двадцать два акра возле Версаля. Он граф и биохимик. Правда, заме­чательно?" Еще кивок. Они-то знают, что замечательно. Основные моря за­мечательны, важнейшие озера Земли замечательны, метрическая система во­обще охуительна. Давай замеряем что-нибудь вместе, Флоренс Грин, детка. Я махну тебе здоровенный гектометр на один-единственный золотой микрон. Тишина за столом. Словно тусовка ослеплена тремя сотнями миллионов. Кстати, я не говорил, что у Флоренс Грин есть триста миллионов долларов? У Флоренс Грин восьмидесяти одного года, с синюшными ногами, есть триста миллионов долларов, и в 1932-м она была платонически влюблена в диктора Нормана Брокеншира, влюблена в его голос. "А тем временем муж Эдны Кэ­зер, который водит меня в церковь, у него в Порту такая хорошая работа, у него вообще все здорово, он второй муж Эдны, первый был Пит Дафф, он еще в эти неприятности попал, о чем это я бишь? А, да! Когда Пол позво­нил и сказал, что не может прийти, потому что его грыжа - ну, вы слышали о его грыже - Джон сказал, что сам подъедет и посмотрит. Учтите, я все это время пользовалась ванной на первом этаже!" Факт, история флоренси­ных радио-посиделок действительно интересна. Факт, я обещал написать це­лый доклад "Полная История Радио-Посиделок Флоренс Грин". Или даже в ду­хе семнадцатого века: "Полная и Правдивая История Радио-Посиделок Фло­ренс Грин". Или даже... Вы заскучали, я чувствую. Позвольте мне. Я толь­ко хочу сказать, что она все еще способна вытягивать из своей древней гортани особые душераздирающие звуки, которыми обычно начинается "Капи­та-а-а-ан Ми-и-идна-а-а-йт"... За столом затишье. Мы все погрязли в жес­токой паузе. Здоровенное вводное слово (здесь я вставлю описание тросто­чек. Тросточки Флоренс занимают специальную комнату. Комнату, в которой их целая коллекция. Тут их сотни: черные и гибкие тросточки Фреда Астера и шершавые изжеванные альпенштоки, терновник и дубины, окованные желе­зом, дрыны и чванливые аристократы, бамбук и железное дерево, клен и ложный вяз, трости из Танжера, Мэна, Цюриха, Панама-Сити, Квебека, Того, Дакот и Борнео, покоящиеся в своих неглубоких ложах, похожие на ружейные пирамидки в арсенале. Куда бы Флоренс не наведывалась, она всегда поку­пала одну или несколько тросточек. Некоторые она сделала сама, обдирая кору с зеленого невыдержанного дерева. Потом осторожно их высушивала, потом накладывала слой за слоем специальный лак, потом полировала. Бес­конечно. Вечерами. После заката и ужина), огромное, как Охотское море, 590,000 квадратных миль. Я вспоминаю себя в немецком ресторане на Лек­сингтон - выдуваю пузыри в кружке. За соседним столом - шестеро немцев, молодых, смеются и разговаривают. Здесь и сейчас, за столом у Флоренс Грин сидит поэт Вперед Христианин, у чьих очков - дужки широкие и сереб­ряные, а не тускло-черепаховые, как у настоящих поэтов и качков, и чьи стихи непременно начинаются со слов "Сквозь все мои звенящие мгно­венья...". Меня беспокоят его реплики. Вдруг они лучше моих? Мы воскрес­нем силою наших ослепительных реплик. Что он ей говорит? Что он говорит Джоан? Какой сорт лапши он впихивает ей в уши? Я едва удерживаюсь, чтобы не подойти и не попросить его показать справку о почетном отчислении из Школы Известных Писателей. Что может быть величественней и необходимей, чем "Армия детей"? "Армия юности под стягами истины," - как мы обычно пелив четвертом классе Школы Скорбящей Богоматери, под неумолимым оком Сестрицы Схоластики, которая знает,сколько ангелов может танцевать на острие иголки...
Флоренс, по моим наблюдениям, старательно избегает жизненных неувя­зок. Она выставляет себя несчастнее, чем на самом деле. Она раз и нав­сегда решила быть интереснее. Она опасается нам наскучить. Она подтверж­дает свою индивидуальность. Она вовсе не собирается уходить на покой. Знает ли Вперед Христианин что-нибудь о крупнейших озерах мира? Избавь­тесь, в случае необходимости, от прислуги. Я избавляюсь от тебя, одарен­ность, похоже, пронизавшая меня. Она перенеслась на машине из Темпельхо­фа в американскую зону, поселилась в отеле, пообедала, посидела в кресле в вестибюле, разглядывая молодцеватых американских подполковников и их розовощеких немецких девушек, и пошла прогуляться. Первый немецкий муж­чина, которого она увидела, оказался полицейским-регулировщиком. Он но­сил форму. Флоренс добралась до островка ожидания и подергала полицейс­кого за рукав. Тот мигом согнулся перед милой американской старушкой. Она подняла свою трость, трость 1927 года из Йеллоустона, и шарахнула его по голове. Регулировщик упал, как подкошенный, прямо посреди улицы. Потом Флоренс вместе со своей тростью поспешно поковыляла в торговый центр и принялась уже там избивать людей, мужчин и женщин, без разбору, пока ее не усмирили. "Формула Обращения". Можно вам спеть "Формулу Обра­щения"? Флоренс сделала то, что сделала. Ни больше, ни меньше. Она вер­нулась на родину под надзором, в военном самолете. "Почему у вас дети убивают всч подряд?" "Потому что все уже давно убиты. Все абсолютно мертвы. И вы, и я, и Вперед Христианин." "Вы не слишком-то жизнерадост­ны." "Это правда." Начало писем к жене младшего графского отпрыска: Ма­дам.... "Мы установили ванну на первом этаже, когда у нас гостила Ида. Ида была сестрой мистера Грина и не могла скакать по лестницам." Как насчет Касабланки? Санта Круз? Фунчала? Малаги? Валетты? Ираклиона? Са­моса? Хайфы? Котор-Бей? Дубровника? "Я хочу сменить обстановку," - гово­рит Флоренс. "Чтобы буквально все было по-другому." В творческом сочине­нии, необходимом, но не достаточном для поступления в Школу Известных Писателей, Баскервилль разродился "Впечатлениями об Акроне", начинавши­мися: "Акрон! Акрон был заполнен людьми, шедшими по улицам Акрона, неся маленькие транзисторные приемники, которые были включены."
У Флоренс есть Клуб. Клуб собирается по вечерам каждый вторник в ее старом, огромном и плоском, напичканном ванными доме на Бульваре Индиа­на. Клуб - это группа людей, которые, в данном случае, собираются, чтобы декламировать и слушать стихи во славу Флоренс Грин. Для допуска нужно что-нибудь сочинить. Что-нибудь, обычно начинающееся в духе: "Флоренс, хоть ты и старушка, но такая веселушка..." Поэма Вперед Христианина на­чиналась "Сквозь все мои звенящие мгновенья..." Флоренс носит поэмы об себе в кошчлке, они скреплены в здоровенный мерзкий ком. Воистину, Фло­ренс Грин - невероятно богатая, невероятно эгоцентричная чокнутая стару­шенция! Шесть определений описывают ее таким образом, что сразу понима­ешь: она - чокнутая. "Но вы не ухватили жизненной правды, сущности!" - восклицает Гуссерль. И не желаю. Его экзаменатор (это был Д.Дж.Рэтк­лифф?) сурово говорил иногда: "Баскервилль, вы палите по воробьям, дис­курсивность не есть литература." "Цель литературы," - весомо ответство­вал Баскервилль, - "созидание необычного объекта, покрытого мехом, кото­рый разбивает вам сердце." Джоан говорит: "У меня двое детей." "Ради че­го?" - спрашиваю. "Не знаю," - отвечает. Я поражен скромностью ее отве­та. Памела Хэнсфорд Джонсон слушает, и его лицо видоизменяется в то, что можно назвать гримасой брезгливости. "То, что вы говорите, - ужасно," - произносит он. И он прав, прав, совершенно точен. То, что она сказала, - Наипервейшая Гадость. Мы ценим друг друга по репликам, и силою этих реп­лик и той про сестер Эндрюс любовь становится возможной. Я ношу у себя в бумажнике восемь параграфов генеральского Приказа, зачитанных адъютантом моей юной безупречной Армии для рядовых: "(1) Вы находитесь в этой Ар­мии, потому что хотите. Так что делайте то, что говорит Генерал. Кто не сделает так, как сказал Генерал, будет вышвырнут из Армии. (2) Задача Армии - делать то, чего говорит Генерал. (3) Генерал говорит, чтобы ник­то не стрелял, пока он не скажет. Это важно, потому что когда Армия отк­рывает огонь по чему-нибудь, все делают это вместе. Это очень важно, и тот, кто так не сделает, будет лишен оружия и вышвырнут из Армии. (4) Не бойтесь шума, когда все стреляют. Больно не будет. (5) У всех хватит патронов, чтобы сделать то, чего хочет сделать Генерал. Те, кто патроны потерает, больше их не получат. (6) Разговаривать с теми, кто не в Ар­мии, категорически запрещается. Другие люди Армии не понимают. (7) Это серьезная Армия, и тот, кто смеется, будет лишен оружия и вышвырнут из Армии. (8) А Генерал сейчас хочет вот чего - найти и уничтожить врага."
Я хочу поехать туда, где все иначе. Простая, совершенная мысль. Ста­рушенция требует полной новизны - никак не меньше. Ужин закончился. Мы прикладываем салфетки к губам. Кимой и Мацу остаются нам, вероятно - временно; верхняя ванная протекает без ремонта; я чувствую, деньги уплы­вают, уплывают от меня. Я молодой человек, но очень одаренный, очень обаятельный. Я редактирую... Я уже все это объяснял. В тусклом фойе я запускаю руки в вырез желтого платья Джоан. Это опасно, но так можно вы­яснить все раз и навсегда. Потом возникает Вперед Христианин - забрать свое новое желтое пальтишко. Никто не воспринимает Флоренс всерьез. Как можно всерьез воспринимать человека с тремя сотнями миллионов долларов? Но я знаю, что когда позвоню завтра, никто не ответит. Ираклион? Самос? Хайфа? Котор-Бей? Ее ни в одном из этих мест не будет. Она будет где-то еще. Там, где все иначе. На улице дождь. В моем дождливо-синем фольксва­гене я еду по дождливо-черной улице, думая почему-то о "Реквиеме" Верди. И начинаю закладывать на крохотном автомобильчике совершенно идиотские виражи, и начинаю петь. Первую часть великой "Господи помилуй".
Дональд Бартельм. Флоренс Грин - 81


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация