Дональд Бартельми. Восстание индейцев





Мы защищали город изо всех сил. Стрелы команчей сыпались на нас гра­дом. Боевые дубинки команчей стучали по земляным желтым мостовым. Вдоль бульвара Марка Кларка насыпали шанцы, сделали живые изгороди, стянув ку­сты блестевшей на солнце проволокой. Никто ни черта не мог взять в толк. Я заговорил с Сильвией. "И это называется хорошая жизнь?" Стол был зава­лен яблоками, книгами, долгоиграющими пластинками. Она подняла на меня глаза. "Нет".
Патрули десантников и добровольцев с повязками на рукаве охраняли вы­сокие плоские здания. Мы допрашивали одного из команчей, попавшего в плен. Вдвоем скрутили, закинув ему голову назад, а третий лил воду в ноздри. Он дергался, захлебываясь и вопя. Не веря наспех составленным, невразумительным и неточным сводкам о потерях на окраине, где убрали де­ревья, фонари и лебедей, чтобы не мешали стрельбе, мы решили раздать тем, кто выглядел вроде бы понадежнее, саперные лопатки, а подразделе­ния, у которых было тяжелое оружие, развернуть, чтобы хоть с той стороны нам ничего не угрожало. И вот я сидел, надираясь все сильнее да сильнее и все яснее да яснее чувствуя себя влюбленным. Мы разговаривали.
- Знаешь у Форе такую пьеску - "Долли"?
- У какого Форе, у Габриеля?
- Конечно у Габриеля.
- Тогда знаю, - говорит. - Даже, извини, играю ее иногда, если не в настроении или когда мне очень хорошо. Хотя вообще-то она для четырех рук.
- Ну и как же ты ее играешь?
- Гоню как можно быстрее, - объяснила она, - а какой там в нотах темп указан, мне все равно.
Интересно, когда ту сцену в постели снимали, ты что чувствовала, ви­дя, как на тебя пялятся операторы, и эти, которые декорации таскают, и осветители, и техники по звукозаписи, - нравилось тебе? помогало эпизод сыграть? Потом была еще сцена, где ты под душем, ну а я в это время ош­куривал дверь, она внутри полая, и все время заглядывал в пособие с кар­тинками да еще слушал, что мне советует человек, который с такими дверя­ми уже имел дело. Сам я тоже до этого столы делал, и когда с Нэнси жил, и когда с Алисой, и когда с Юнис, и когда с Марианной.
Краснокожие все прут да прут, вот как народ, который чем-то страшно напугали и он по площади разбегается, а крику, а воплей этих пронзи­тельных, того и гляди, развалятся наши баррикады, возведенные из манеке­нов, рулонов шелка, папок с продуманными подробными описаниями рабочих проектов (включая те, которыми предусматривается поступательное совер­шенствование ситуации с иными расами), из оплетенных бутылок с вином, из комбинезонов. Я произвел анализ материалов, использованных для сооруже­ния ближайшей ко мне баррикады, и обнаружил: две пепельницы керамичес­кие, первая темно-коричневой окраски, вторая темно-коричневая с оранже­вым пятном на язычке, куда кладут сигарету; сковородка из жести; двух­литровые бутылки красного вина, виски "Блэк энд уайт", разлив по 0,75, скандинавская тминная, коньяк, водка, джин, шерри номер 6; выделанная под березу полая дверь с ножками литого железа; одеяло ярко-рыжего цвета с бледно-голубыми полосками, красная подушка, голубая подушка, соломен­ная корзина для мусора, две стеклянные вазы под цветы, штопоры, откры­валки, две тарелки, десять чашек, керамические, темно-коричневые, изог­нутая дудка югославской работы, деревянная, темно-коричневая, а также другие предметы. Решил, что не понимаю ровным счетом ничего.
В больницах обрабатывали раны порошками, назначение которых было не очень ясным, потому что остальные лекарства кончились в самый первый день, уже с утра. Я решил, что ровным счетом ничего не понимаю. Друзья свели меня с мисс Р., учительницей, по их словам, человеком недогмати­ческих взглядов и отличным специалистом, тоже по их уверениям, - она справлялась и со случаями потруднее, к тому же на окнах у нее в доме стальные решетки, так что никакой опасности. Я как раз узнал из уведом­ления Международной помощи бедствующим, что Джейн в баре на Тенерифе подверглась нападению лилипута, который ее избил, только мисс Р. мне про это разговаривать не позволила. "Вы, - говорит, - ничего не знаете, ни­чего вы не чувствуете, вы погрязли в самом диком и чудовищном невежест­ве, и я вас презираю, мальчик мой, сердце мое, mon cher. Можете ее на­вестить, но вы не должны навещать ее сейчас, вы должны навестить ее че­рез день, через неделю, через час, ах, я от вас просто больная..." Я хо­тел не оценивать эти замечания, как учит Кожибский. Но это трудно. А тут они возьми да прорвись к самой реке, и мы бросили в этот сектор на уси­ление батальон, наспех сформированный из зуавов и таксистов. От него ни­чего не осталось к середине дня, а начинался день таким приливом энтузи­азма на сборном пункте и на улице под его окнами, все как в первый раз почувствовали, что есть она, есть конусообразная эта штука, мускул пульсирующий, который ведает циркуляцией крови.
Но нужна-то мне ты одна, только ты мне нужна в разгар этого восста­ния, когда по желтым земляным мостовым носятся, источая угрозу, коротко­ногие уродливые воины с обросшей мехом шеей и пикой в руке, а по траве раскиданы раковины, которые, ну надо же, у них вместо денег. Только ког­да мы вместе, я на самом деле чувствую себя счастливым, и только для те­бя делаю я из полой двери этот стол с ножками литого железа. Я держу Сильвию, вцепившись в ее ожерелье из медвежьих когтей. "Гони прочь своих молодцов, - говорю я ей. - У нас с тобой впереди еще много лет". По тро­туарам растекается какая-то желтоватая вонючая жижа вроде экскрементов, а может, это у нервозности такая консистенция, ведь город никак не пой­мет, за что это на него обрушилось, и отчего вдруг все облысели, и поче­му сплошь ошибки да ошибки да одни измены кругом. "Если повезет, - гово­рит мне Сильвия, - ты до утренней службы доживешь". И со всех ног кида­ется по рю Честер Нимиц, издавая резкие крики.
Потом выяснилось, что они прорвались и в наше гетто, а жители нашего гетто нет чтобы сопротивляться, решили поддержать их отлично организо­ванное планомерное наступление, вооружившись кто молнией от куртки, кто телеграммой, кто медальоном, в результате чего оборона на участке, зани­маемом отрядом ИРА, рухнула и была сметена. Мы поспешили подбросить в гетто дополнительный запас героина, а также гиацинтов, заказав еще сто тысяч этих бледноватых нежных цветков. Развернули карту, попробовали оценить ситуацию с накурившимися жителями, учитывая и эмоции сугубо лич­ного характера. Наши кварталы были окрашены синим, а занятые ими - зеле­ным. Я показал эту сине-зеленую карту Сильвии. "Твоя часть зеленая", - сказал я ей. "Ты первый раз давал мне героин год назад", - говорит она. И кидается со всех ног по аллее Джорджа Ч.Маршалла, издавая резкие кри­ки. Мисс Р. запихнула меня в большую, совсем белую комнату (свет мягкий, все тут колеблется, пританцовывает, с ума сойдешь, тем более что там еще какие-то были и за мной наблюдали). Там было два стула, я сел на один, а на другой села мисс Р. На ней что-то голубенькое, а рисунок по ткани красным. Ничего я в ней не находил такого уж особенного. Даже разочаро­вание испытывал оттого, что она совсем простоватая, да еще эта голая комната и книжек ну ни одной.
В моем квартале девушки носят длинные синие шарфы до самых колен. Случалось, девушки у себя в комнате команчей прятали, набросают свои си­ние шарфы, так ничего и не разберешь в помещении, один синий туман. Рас­пахивается дверь, входит Блок. Оружие у него, цветы, хлеба несколько бу­ханок. И так приветливо держится, добрый такой и бодрый, что я ему решил кое-что рассказать про то, как людей мучают, примеры из специальной ли­тературы привел, из самых лучших работ французских, и немецких, и амери­канских, а еще обратил его внимание на мух, вон их сколько слетелось, видно, предчувствуют, что установится новый, более сдержанный цвет.
- Так какое сейчас положение? - спрашиваю.
- Положение среднее, - отвечает. - Мы удерживаем южную часть, они контролируют северную. Дальнейшее - молчание.
- А Кеннет что?
- Да она не Кеннета любит, - выложил он мне напрямик. - Она пальто его любит. То на себя напялит, то залезет под его пальто и спит. Я как-то вижу, пальто это по лестнице само идет. Решил проверить. Расстег­нул. А там Сильвия.
И я как-то заприметил пальто Кеннета, которое само шло по лестнице, но оказалось, это ловушка такая, а в пальто сидит индеец из команчей, как выхватит короткий свой жуткий такой нож и хрясь мне по ноге, ну я через перила, да в окно, да в другую ситуацию. Не верю я, что твердая субстанция тело твое, пусть самое расчудесное, и ожиревший, растекшийся твой дух, пусть изыскан он и гневен, не верю, что нервным напряжением можно их вернуть и раз, и два раза, и сколько захочешь, и говорю тебе: "Стол-то видела?"
На площади Костлявого Каретника вооруженные силы зеленых и синих про­тивоборствовали, не уступая. Рефери выбегали на поле, отмечая линии разграничения. Выходило, что у синих поля стало больше, у зеленых меньше. Заговорила мисс Р.: "Бывший король Испании, он из Бонапартов, одно время жил в Бордентауне, штат Нью-Джерси. Ничего хорошего из этого не получилось. - Она помолчала. - Страсть, возбуждаемую в мужчине женс­кой красотой, лишь Бог способен насытить. Замечательно сказано (это Ва­лери сказал), но не этому надо мне учить вас, козел и мерзавец, свинья вы этакая, цветок души моей". Я показал свой стол Нэнси: "Видела?" Она высунула язык, красный, как кровь в пробирке. "Я тоже такой стол как-то сделал, - напрямик выкладывает Блок. - Да их в Америке везде делают. Сомневаюсь, чтобы хоть один нашелся американский дом, где нет такого стола или хоть следов, что раньше такой стоял, вон на ковре кружочки от ножек остались". Потом в саду офицеры Седьмого кавалерийского играли Габриэли, Альбинони, Марчелло, Вивальди, Боккерини. Я заметил Сильвию. У нее под длинным голубым шарфом была желтая лента. "Скажи мне наконец, - завопил я, не выдержав, - ты за кого?"
- Единственный дискурс, который я признаю и одобряю, - начала мисс Р. своим сухим скучным голосом, - это литания. Я нахожу, что наши кормчие и наставники, равно как рядовые граждане, должны в своих высказываниях ог­раничиваться тем, что может быть высказано без риска. Вот отчего, слыша слова "пьютер", "змея", "чай", "шерри номер 6", "салфеточка", "фенестра­ция", "корона" и "синий", когда их произносит кто-то из наших деятелей или обыкновенный юнец, я не испытываю разочарования. Их даже можно выпи­сать столбиком, - подчеркнула мисс Р., - вот так:
пьютер
змея
чай
шерри номер 6
салфеточка
фенестрация
корона
синий.
У меня преимущественно цвета и жидкости, - говорит она, - однако вы могли бы дополнить мой список и чем-то другим, непорочный мой и бесцен­ный, пушок чертополоховый, крошечка-малышечка, сокровище вы мое. Моло­дые, - все не успокоится мисс Р., - составляют самые отталкивающие ком­бинации, и это соответствует точно ими угаданной природе нашего общест­ва. Есть еще такие, - заключает мисс Р., - которые выдумывают разные хитрости и кунштюки, но я предпочитаю слово, прямое слово, жесткое, как орех. И хотела бы заверить вас, что в таком слове эстетического бо­гатства достаточно для всех и каждого, исключая круглых дураков.
Я насупленно молчу.
Огненные стрелы освещают мне дорогу к почте на Пэттон-плейс, где бой­цы бригады Авраама Линкольна отправляют свои последние, мрачные письма, а также открытки и карманные календарики. Открываю письмо и обнаруживаю в конверте заточенный камень из тех, какие команчи используют для нако­нечников стрел, а также поглощенного этой игрушкой Франка Ведекинда с элегантной золотой цепочкой и напечатанное праздничное поздравление. Твоя сережка чуть не выбила мне стекла в очках, когда я нагнулся к тебе, желая дотронуться до мягкой отмершей ткани там, где прежде был закреплен слуховой аппарат. "Упаковать, это тоже упаковать!" - кричу я этим, кото­рые с восстанием разбираются, но они, похоже, и слушать меня не хотят, все до них не доходит, что восстание-то взаправду, и наш запас питьевой воды подошел к концу, и деньги у нас не те, что были, совсем не те.
Мы подвели электропровода к мошонке пленного индейца. А я все сижу, и набираюсь все сильнее да сильнее, и все яснее да яснее чувствую, что влюблен. Когда мы пустили ток, он заговорил. Зовут его, оказывается, Густав Ашенбах. Родился он в городке Л., уездном городе, провинция Силе­зия. Его отец занимал видную должность в адвокатской корпорации, а пред­ки все до единого были либо военные, либо функционеры-чиновники, либо из судейских... Знаете, невозможно приласкать девушку во второй раз или ка­кой хотите раз так же, как в первый, - а ведь вам ужас до чего хочется взять ее за руку, подержать, еще что-нибудь такое же или там посмотреть на нее как-то по-особенному, в общем, хочется снова испытать что-то од­ному вам известное, мгновенье или, не знаю, состояние необыкновенное. Вот в Швеции ребятишки подняли радостный крик, хотя ну ничего мы не сде­лали такого замечательного, просто вылезли из автобуса, сгибаясь под тя­жестью сумок с пивом и бутербродами с печеночным паштетом. Направились мы в старую церковь, уселись там, где прежде короли сиживали. Помню, еще органист там играл для практики. А рядом с церковью было кладбище, мы и туда сходили. Плита: "Здесь лежит Анна Педерсен, добрая женщина". Я на эту плиту положил гриб. Командующий бригадой уборщиков по переговорному устройству докладывает: свалка пришла в движение.
Джейн! Из уведомления Международной помощи бедствующим я узнал, что тебя избил лилипут в баре на Тенерифе. Что-то на тебя не похоже, Джейн. Я бы скорее поверил, что это ты влепила лилипуту в его лилипутий пах, прежде чем он успел вонзить зубки в твою вкусную притягательную ножку, а что, разве нет, Джейн? Твой роман с Харолдом предосудителен, Джейн, да ты и сама это знаешь, ведь так? У Харолда есть жена, Нэнси. А еще надо подумать про Паулу (дочка Харолда) и про Билли (его сын). Я считаю, что у тебя странная система ценностей, Джейн! Язык всюду протягивает свои щупальца, и весь мир, ими опутанный, становится неотвязным, непристойным единством.
И никогда уже не вернуться к блаженствам, какие бывали прежде, не вспомнить это расчудесное тело, этот достойнейший дух, которому дано восстанавливать мгновенья, являвшиеся один раз, или два, или много раз, когда кругом восстание или когда кругом вода. Накатывающий национальный консенсус команчей с трех сторон см±л наши защитные порядки. Блок палил из проржавевшей винтовки с верхнего этажа здания, которое строили по проекту мастерской "Эмери Рот и сыновья". "А стол - вон там, видите - можно запаковать?" - "Да пошел ты со своим столом вместе!" Отцов города привязали к деревьям. Мрачные воины в своих лесных одеяниях вламываются прямо мэру в пасть. "Ты кем хотел бы стать?" - спрашиваю я Кеннета, и он говорит: "Жаном Люком Годаром", - только не сразу говорит, а потом, ког­да стало можно разговаривать в просторных, хорошо освещенных помещениях, в тихих галереях, где испанские черно-белые ковры и провоцирующая споры скульптура на вмурованных в пол красных катафалках. Противная ссора ос­талась валяться в постели набухая. Я глажу тебя по белой, сплошь в шра­мах спине.
Вдруг мы перебили черт знает сколько на южной окраине, пустив в дело вертолеты и ракеты, но оказалось, что все они были дети, а на их место прибыло еще больше и с севера, и с запада, и с востока, и отовсюду, где дети, которые еще только собираются жить. "Кожа ужасная, - ласково про­говорила мисс Р. в белой, то есть желтой комнате. - Вы находитесь в Ко­митете милосердия. Снимите, пожалуйста, пояс и выньте из ботинок шнур­ки". Я снял пояс, вынул шнурки и (дождь с гигантской высоты поливает молчащие проспекты, падает на чистенькие, опрятные кварталы домов пред­местья) стал с ними лицом к лицу - черные глаза, разрисованные рожи, перья, бусины на шее.

Дональд Бартельми. Восстание индейцев